(no subject)
Nov. 14th, 2023 06:46 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
marigranula Существуют многочисленные теории происхождения морали и прочих норм, тех принципов, которые говорят нам, что такое хорошо и что такое плохо. Существует мнение, что у человека с взрослением развивается чувство моральности, в соответствии с которым он действует. Некоторые философы даже полагают, что мораль - это то, что отличает нас от животных. Человек аморальный - это, в общественном сознании, просто маньяк какой-то, а мораль - почти априори хорошо.
Мне представляется, что в морали главное - это легитимность атаки на того, кто считается аморальным. Люди стараются не проходить мимо аморальности (обычно их это вообще-то и не касается), а высказывать свое осуждение и отвращение по этому поводу. Соответственно, люди развивают постепенно понимание того, за что их будут атаковать.
Вспомним песню Галича про "аморалочку", в которой очень четко проявляются основные характеристики морального выбора и осуждения:
1.Героя осуждают коллективно.
2.Его действия вызывают у коллектива не только осуждение, но и любопытство.
3.Моральный облик явно связан с сознательным выбором, и стараясь оправдаться, герой ссылается во первых на проблемы с психикой, во вторых - на чуждое влияние (вообще, страх "распространения заразы аморальности" очень четко связан с понятием моральности).
То есть, то что называется moral reasoning состоит по факту из двух компонентов - понимание, за что можно легитимно и коллективно напасть на жертву, и соответственно, что лучше не делать, чтобы не попасть под moral outrage.
Интересно, что боги в ранних религиях не проявляли какого-либо интереса к моральности людей. Морализирующие боги появились позже, часто в сложно организованных обществах. Эти морализирующие боги похоже - проекция собственных чувств морализирующих людей.
Ну и в качестве заключения, рассказ Искандера:
По восточному обычаю, в нашем доме никогда не ели свинину. Не ели взрослые и детям строго-настрого запрещали.[...]
Запрет порождал пламенную мечту и ледяную гордость. Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока. Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колбасы со сморщенными и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них шкуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мякоть. Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал её позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией.
Конечно, бывала возможность попробовать свинину ещё в детском саду или в гостях, но я никогда не нарушал принятого порядка.
Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим. И тем сильней я продолжал мечтать о греховном соблазне.
В нашем дворе жила медсестра. Звали её тётя Соня. Почему-то все мы тогда считали, что она доктор. Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тёти постепенно понижаются в должностях. [...]
Однажды, когда я, как обычно, сидел у них, зачем-то пришла сестра и они оставили её пить чай. Тётя Соня накрыла на стол, нарезала ломтями нежно-розовое сало, поставила горчицу и разлила чай. Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твёрдо отказывался, что всегда почему-то веселило дядю Шуру. Предлагали и на этот раз, не особенно, правда, настаивая. Дядя Шура положил на хлеб несколько ломтей сала и подал сестре. Слегка поломавшись, она взяла у него этот позорный бутерброд и стала есть. Струя чая, который я начал пить, от возмущения затвердела у меня в глотке, и я с трудом её проглотил.
- Вот видишь, - сказал дядя Шура. - Эх ты, монах!
Я чувствовал, с каким удовольствием она ест. Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ крошки хлеба, осквернённого гяурским лакомством, и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле. Неровно нарезанные ломти сала были тоньше с того края, где она откусывала, - вернейший признак того, что она получала удовольствие, потому что все нормальные дети, когда едят, оставляют напоследок лучший кусок.
Одним словом, всё было ясно.
Теперь она подбиралась к краю бутерброда с самым толстым куском сала, планомерно усиливая блаженство. При этом она с чисто женским коварством рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение.
Рассказ её имел двоякую цель: во-первых, отвлечь внимание от того, что сама она сейчас делала, и, во-вторых, тончайшим образом польстить мне, так как всем было известно, что на меня жаловаться учительница не приходила и тем более у меня не было причин бегать от неё в окно.
Рассказывая, сестра поглядывала на меня, стараясь угадать, продолжаю ли я следить за ней или, увлечённый её рассказом, забыл про то, что она сейчас делает. Но взгляд мой совершенно ясно говорил, что я продолжаю бдительно следить за ней. В ответ она вытаращила глаза, словно удивляясь, что я могу столько времени обращать внимание на такие пустяки. Я усмехался, смутно намекая на предстоящую кару.
В какое-то мгновение мне показалось, что возмездие наступило: сестра поперхнулась. Она начала осторожно откашливаться. Я заинтересованно следил, что будет дальше. Дядя Шура похлопал её по спине, она покраснела и перестала откашливаться, показывая, что средство помогло, а неловкость её была не такой уж значительной. Но я чувствовал, что кусок, который застрял у неё в горле, всё ещё на месте...
Делая вид, что порядок восстановлен, она снова откусила бутерброд.
"Жуй, жуй, - думал я, - посмотрим, как ты его проглотишь".
Но видимо, боги решили перенести возмездие на другое время. Сестра благополучно проглотила этот кусок, по-видимому, она даже затолкнула им тот, предыдущий, потому что облегчённо вздохнула и даже повеселела. Теперь она особенно вдумчиво жевала и после каждого куска так долго облизывала губы, что отчасти просто показывала мне язык.
Наконец она дошла до края бутерброда, с самым толстым куском сала. Прежде чем отправить его в рот, она откусила не прикрытый салом краешек хлеба. Таким образом она усиливала впечатление последнего куска.
И вот она его проглотила, облизнув губы, словно вспоминая удовольствие, которое она получила, и показывая, что никаких следов грехопадения не осталось.
Всё это длилось не так долго, как я рассказываю, и внешне было почти незаметно. Во всяком случае, дядя Шура и тётя Соня, по-моему, ничего не заметили.
Покончив с бутербродом, сестра приступила к чаю, продолжая делать вид, что ничего особенного не случилось. Как только она взялась за чай, я допил свой, чтобы ничего общего между нами не было.
Я отказался и от печенья, чтобы страдать до конца и вообще в её присутствии не испытывать никаких радостей. К тому же я был слегка обижен на дядю Шуру, потому что мне он предлагал угощение не так настойчиво, как сестре. Я бы, конечно, не взял, но для неё это был бы хороший урок принципиальности.
Словом, настроение было испорчено, и я, как только выпил чай, ушёл домой. Меня просили остаться, но я был непреклонен.
- Мне надо уроки делать, - сказал я с видом праведника, давая другим полную свободу заниматься непристойностями.
Особенно просила сестра. Она была уверена, что дома я первым делом наябедничаю, к тому же она боялась одна ночью переходить двор.
Придя домой, я быстро разделся и лёг. Я был погружён в завистливое и сладостное созерцание отступничества сестры. Странные видения проносились у меня в голове. Вот я красный партизан, попавший в плен к белым, и они заставляют меня есть свинину. Пытают, а я не ем. Офицеры удивляются на меня, качают головами: что за мальчик? Я сам себе удивляюсь, но не ем, и всё. Убивать убивайте, а съесть не заставите.
Но вот скрипнула дверь, в комнату вошла сестра и сразу же спросила обо мне.
- Лёг спать, - сказала мама, - что-то он скучный пришёл. Ничего не случилось?
- Ничего, - ответила она и подошла к моей постели.
Я боялся, что она сейчас начнёт уговаривать меня и всё такое прочее. О прощении не могло быть и речи, но мне не хотелось мельчить состояние, в котором я находился. Поэтому я сделал вид, что сплю. Она постояла немного, а потом тихонько погладила меня по голове. Но я повернулся на другой бок, показывая, что и во сне узнаю предательскую руку. Она ещё немного постояла и отошла. Мне показалось, что она чувствует раскаяние и теперь не знает, как искупить свою вину.
Я слегка пожалел её, но, видно, напрасно. Через минуту она что-то полушёпотом рассказывала маме, и они то и дело смеялись, стараясь при этом не шуметь, якобы заботясь обо мне.
Постепенно они успокоились и стали укладываться.
Было ясно, что она довольна этим вечером. И сало поела, и я ничего не сказал, да ещё и маму развеселила. "Ну ничего, - думал я, - придёт и наше время".
На следующий день мы всей семьёй сидели за столом и ждали отца к обеду. Он опоздал и даже рассердился на маму за то, что дожидалась его. В последнее время у него что-то не ладилось на работе, и он часто бывал хмурым и рассеянным.
До этого я готовился за обедом рассказать о проступке сестры, но теперь понял, что говорить не время. Всё же я поглядывал иногда на сестру и делал вид, что собираюсь рассказать. Я даже раскрывал рот, но потом говорил что-нибудь другое. Как только я раскрывал рот, она опускала глаза и наклоняла голову, готовясь принять удар. Я чувствовал, что держать её на грани разоблачения даже приятней, чем разоблачать.
Она то бледнела, то вспыхивала. Порой надменно встряхивала головой, но тут же умоляющими глазами просила прощения за этот бунтарский жест. Она плохо ела и, почти не притронувшись, отодвинула от себя тарелку с супом. Мама стала уговаривать её, чтобы она доела свой суп.
- Ну конечно, - сказал я, - она вчера так наелась у дяди Шуры...
- А что ты ела? - спросил брат, как всегда ничего не понимая.
Мать тревожно посмотрела на меня и незаметно для отца покачала головой. Сестра молча придвинула тарелку и стала доедать свой суп. Я вошёл во вкус. Я переложил ей из своей тарелки варёную луковицу. Варёный лук это кошмар детства, мы все его ненавидели. Мать строго и вопросительно посмотрела на меня.
- Она любит лук, - сказал я. - Правда ты любишь лук? - ласково спросил я у сестры.
Она ничего не ответила, только ещё ниже наклонилась над своей тарелкой.
- Если ты любишь, возьми и мой, - сказал брат и, поймав ложкой лук из своего супа, стал перекладывать в её тарелку. Но тут отец так посмотрел на него, что ложка остановилась в воздухе и трусливо повернула обратно.
Между первым и вторым я придумал себе новое развлечение. Я обложил кусок хлеба пятачками огурца из салата и стал есть, деликатно покусывая свой зелёный бутерброд, временами как бы замирая от удовольствия. Я считал, что очень остроумно восстановил картину позорного падения сестры. Она поглядывала на меня с недоумением, словно не узнавая этой картины и не признавая, что она была такой уж позорной. Дальше этого её протест не подымался.
Одним словом, обед прошёл великолепно. Добродетель шантажировала, а порок опускал голову.
После обеда пили чай. Отец заметно повеселел, а вместе с ним повеселели и все мы. Особенно радовалась сестра. Щёки у неё разрумянились, глаза так и полыхали. Она стала рассказывать какую-то школьную историю, то и дело призывая меня в свидетели, как будто между нами ничего не произошло.
Меня слегка коробило от такой фамильярности. Мне казалось, что человек с её прошлым мог бы вести себя поскромней, не выскакивать вперёд, а подождать, пока ту же историю расскажут более достойные люди. Я уже хотел было произвести небольшую экзекуцию, но тут отец развернул газету и достал пачку новеньких тетрадей.
Надо сказать, что в те довоенные годы тетради было так же трудно достать, как мануфактуру и некоторые продукты. А это были лучшие глянцевые тетради с чёткими красными полями, с тяжёлыми прохладными листиками, голубоватыми, как молоко.
Их было всего девять штук, и отец раздал их нам поровну, каждому по три тетради. Я почувствовал, что настроение у меня начинает портиться. Такая уравниловка показалась мне величайшей несправедливостью.
Дело в том, что я хорошо учился, иногда бывал даже отличником. Среди родственников и знакомых меня выдавали даже за круглого отличника, может быть, для того, чтобы уравновесить впечатление от нездоровой славы брата. В школе он считался одним из самых буйных лоботрясов.[...] И вот меня, почти отличника, приравняли к брату [...].
Или к сестре, которая вчера уплетала сало, а сегодня получает ничем не заслуженный подарок. Я отодвинул от себя тетради и сидел насупившись, чувствуя, как тяжёлые, а главное - унизительные слёзы обиды перехватывают горло. Отец утешал, уговаривал, обещал повезти рыбачить на горную реку. Ничто не помогало. Чем сильнее меня утешали, тем сильнее я чувствовал, что несправедливо обойдён.
- А у меня две промокашки! - неожиданно закричала сестра, раскрывая одну из своих тетрадей.
Это было последней каплей. Может быть, не окажись у неё этой лишней промокашки, не случилось бы того, что случилось.
Я встал и дрожащим голосом сказал, обращаясь к отцу:
- Она вчера ела сало...
В комнате установилась неприличная тишина. Я со страхом ощутил, что сделал что-то не так. То ли неясно выразился, то ли слишком близко оказались великие предначертания Магомета и маленькое желание овладеть чужими тетрадями.
Отец глядел на меня тяжёлым взглядом из-под припухлых век. Глаза его медленно наливались яростью. Я понял, что взгляд этот ничего хорошего мне не обещает. Я ещё сделал последнюю жалкую попытку исправить положение и направить его ярость в нужную сторону.
- Она вчера ела сало у дяди Шуры, - пояснил я в отчаянии, чувствуя, что всё проваливается.
Мне представляется, что в морали главное - это легитимность атаки на того, кто считается аморальным. Люди стараются не проходить мимо аморальности (обычно их это вообще-то и не касается), а высказывать свое осуждение и отвращение по этому поводу. Соответственно, люди развивают постепенно понимание того, за что их будут атаковать.
Вспомним песню Галича про "аморалочку", в которой очень четко проявляются основные характеристики морального выбора и осуждения:
1.Героя осуждают коллективно.
2.Его действия вызывают у коллектива не только осуждение, но и любопытство.
3.Моральный облик явно связан с сознательным выбором, и стараясь оправдаться, герой ссылается во первых на проблемы с психикой, во вторых - на чуждое влияние (вообще, страх "распространения заразы аморальности" очень четко связан с понятием моральности).
То есть, то что называется moral reasoning состоит по факту из двух компонентов - понимание, за что можно легитимно и коллективно напасть на жертву, и соответственно, что лучше не делать, чтобы не попасть под moral outrage.
Интересно, что боги в ранних религиях не проявляли какого-либо интереса к моральности людей. Морализирующие боги появились позже, часто в сложно организованных обществах. Эти морализирующие боги похоже - проекция собственных чувств морализирующих людей.
Ну и в качестве заключения, рассказ Искандера:
По восточному обычаю, в нашем доме никогда не ели свинину. Не ели взрослые и детям строго-настрого запрещали.[...]
Запрет порождал пламенную мечту и ледяную гордость. Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока. Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колбасы со сморщенными и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них шкуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мякоть. Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал её позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией.
Конечно, бывала возможность попробовать свинину ещё в детском саду или в гостях, но я никогда не нарушал принятого порядка.
Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим. И тем сильней я продолжал мечтать о греховном соблазне.
В нашем дворе жила медсестра. Звали её тётя Соня. Почему-то все мы тогда считали, что она доктор. Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тёти постепенно понижаются в должностях. [...]
Однажды, когда я, как обычно, сидел у них, зачем-то пришла сестра и они оставили её пить чай. Тётя Соня накрыла на стол, нарезала ломтями нежно-розовое сало, поставила горчицу и разлила чай. Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твёрдо отказывался, что всегда почему-то веселило дядю Шуру. Предлагали и на этот раз, не особенно, правда, настаивая. Дядя Шура положил на хлеб несколько ломтей сала и подал сестре. Слегка поломавшись, она взяла у него этот позорный бутерброд и стала есть. Струя чая, который я начал пить, от возмущения затвердела у меня в глотке, и я с трудом её проглотил.
- Вот видишь, - сказал дядя Шура. - Эх ты, монах!
Я чувствовал, с каким удовольствием она ест. Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ крошки хлеба, осквернённого гяурским лакомством, и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле. Неровно нарезанные ломти сала были тоньше с того края, где она откусывала, - вернейший признак того, что она получала удовольствие, потому что все нормальные дети, когда едят, оставляют напоследок лучший кусок.
Одним словом, всё было ясно.
Теперь она подбиралась к краю бутерброда с самым толстым куском сала, планомерно усиливая блаженство. При этом она с чисто женским коварством рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение.
Рассказ её имел двоякую цель: во-первых, отвлечь внимание от того, что сама она сейчас делала, и, во-вторых, тончайшим образом польстить мне, так как всем было известно, что на меня жаловаться учительница не приходила и тем более у меня не было причин бегать от неё в окно.
Рассказывая, сестра поглядывала на меня, стараясь угадать, продолжаю ли я следить за ней или, увлечённый её рассказом, забыл про то, что она сейчас делает. Но взгляд мой совершенно ясно говорил, что я продолжаю бдительно следить за ней. В ответ она вытаращила глаза, словно удивляясь, что я могу столько времени обращать внимание на такие пустяки. Я усмехался, смутно намекая на предстоящую кару.
В какое-то мгновение мне показалось, что возмездие наступило: сестра поперхнулась. Она начала осторожно откашливаться. Я заинтересованно следил, что будет дальше. Дядя Шура похлопал её по спине, она покраснела и перестала откашливаться, показывая, что средство помогло, а неловкость её была не такой уж значительной. Но я чувствовал, что кусок, который застрял у неё в горле, всё ещё на месте...
Делая вид, что порядок восстановлен, она снова откусила бутерброд.
"Жуй, жуй, - думал я, - посмотрим, как ты его проглотишь".
Но видимо, боги решили перенести возмездие на другое время. Сестра благополучно проглотила этот кусок, по-видимому, она даже затолкнула им тот, предыдущий, потому что облегчённо вздохнула и даже повеселела. Теперь она особенно вдумчиво жевала и после каждого куска так долго облизывала губы, что отчасти просто показывала мне язык.
Наконец она дошла до края бутерброда, с самым толстым куском сала. Прежде чем отправить его в рот, она откусила не прикрытый салом краешек хлеба. Таким образом она усиливала впечатление последнего куска.
И вот она его проглотила, облизнув губы, словно вспоминая удовольствие, которое она получила, и показывая, что никаких следов грехопадения не осталось.
Всё это длилось не так долго, как я рассказываю, и внешне было почти незаметно. Во всяком случае, дядя Шура и тётя Соня, по-моему, ничего не заметили.
Покончив с бутербродом, сестра приступила к чаю, продолжая делать вид, что ничего особенного не случилось. Как только она взялась за чай, я допил свой, чтобы ничего общего между нами не было.
Я отказался и от печенья, чтобы страдать до конца и вообще в её присутствии не испытывать никаких радостей. К тому же я был слегка обижен на дядю Шуру, потому что мне он предлагал угощение не так настойчиво, как сестре. Я бы, конечно, не взял, но для неё это был бы хороший урок принципиальности.
Словом, настроение было испорчено, и я, как только выпил чай, ушёл домой. Меня просили остаться, но я был непреклонен.
- Мне надо уроки делать, - сказал я с видом праведника, давая другим полную свободу заниматься непристойностями.
Особенно просила сестра. Она была уверена, что дома я первым делом наябедничаю, к тому же она боялась одна ночью переходить двор.
Придя домой, я быстро разделся и лёг. Я был погружён в завистливое и сладостное созерцание отступничества сестры. Странные видения проносились у меня в голове. Вот я красный партизан, попавший в плен к белым, и они заставляют меня есть свинину. Пытают, а я не ем. Офицеры удивляются на меня, качают головами: что за мальчик? Я сам себе удивляюсь, но не ем, и всё. Убивать убивайте, а съесть не заставите.
Но вот скрипнула дверь, в комнату вошла сестра и сразу же спросила обо мне.
- Лёг спать, - сказала мама, - что-то он скучный пришёл. Ничего не случилось?
- Ничего, - ответила она и подошла к моей постели.
Я боялся, что она сейчас начнёт уговаривать меня и всё такое прочее. О прощении не могло быть и речи, но мне не хотелось мельчить состояние, в котором я находился. Поэтому я сделал вид, что сплю. Она постояла немного, а потом тихонько погладила меня по голове. Но я повернулся на другой бок, показывая, что и во сне узнаю предательскую руку. Она ещё немного постояла и отошла. Мне показалось, что она чувствует раскаяние и теперь не знает, как искупить свою вину.
Я слегка пожалел её, но, видно, напрасно. Через минуту она что-то полушёпотом рассказывала маме, и они то и дело смеялись, стараясь при этом не шуметь, якобы заботясь обо мне.
Постепенно они успокоились и стали укладываться.
Было ясно, что она довольна этим вечером. И сало поела, и я ничего не сказал, да ещё и маму развеселила. "Ну ничего, - думал я, - придёт и наше время".
На следующий день мы всей семьёй сидели за столом и ждали отца к обеду. Он опоздал и даже рассердился на маму за то, что дожидалась его. В последнее время у него что-то не ладилось на работе, и он часто бывал хмурым и рассеянным.
До этого я готовился за обедом рассказать о проступке сестры, но теперь понял, что говорить не время. Всё же я поглядывал иногда на сестру и делал вид, что собираюсь рассказать. Я даже раскрывал рот, но потом говорил что-нибудь другое. Как только я раскрывал рот, она опускала глаза и наклоняла голову, готовясь принять удар. Я чувствовал, что держать её на грани разоблачения даже приятней, чем разоблачать.
Она то бледнела, то вспыхивала. Порой надменно встряхивала головой, но тут же умоляющими глазами просила прощения за этот бунтарский жест. Она плохо ела и, почти не притронувшись, отодвинула от себя тарелку с супом. Мама стала уговаривать её, чтобы она доела свой суп.
- Ну конечно, - сказал я, - она вчера так наелась у дяди Шуры...
- А что ты ела? - спросил брат, как всегда ничего не понимая.
Мать тревожно посмотрела на меня и незаметно для отца покачала головой. Сестра молча придвинула тарелку и стала доедать свой суп. Я вошёл во вкус. Я переложил ей из своей тарелки варёную луковицу. Варёный лук это кошмар детства, мы все его ненавидели. Мать строго и вопросительно посмотрела на меня.
- Она любит лук, - сказал я. - Правда ты любишь лук? - ласково спросил я у сестры.
Она ничего не ответила, только ещё ниже наклонилась над своей тарелкой.
- Если ты любишь, возьми и мой, - сказал брат и, поймав ложкой лук из своего супа, стал перекладывать в её тарелку. Но тут отец так посмотрел на него, что ложка остановилась в воздухе и трусливо повернула обратно.
Между первым и вторым я придумал себе новое развлечение. Я обложил кусок хлеба пятачками огурца из салата и стал есть, деликатно покусывая свой зелёный бутерброд, временами как бы замирая от удовольствия. Я считал, что очень остроумно восстановил картину позорного падения сестры. Она поглядывала на меня с недоумением, словно не узнавая этой картины и не признавая, что она была такой уж позорной. Дальше этого её протест не подымался.
Одним словом, обед прошёл великолепно. Добродетель шантажировала, а порок опускал голову.
После обеда пили чай. Отец заметно повеселел, а вместе с ним повеселели и все мы. Особенно радовалась сестра. Щёки у неё разрумянились, глаза так и полыхали. Она стала рассказывать какую-то школьную историю, то и дело призывая меня в свидетели, как будто между нами ничего не произошло.
Меня слегка коробило от такой фамильярности. Мне казалось, что человек с её прошлым мог бы вести себя поскромней, не выскакивать вперёд, а подождать, пока ту же историю расскажут более достойные люди. Я уже хотел было произвести небольшую экзекуцию, но тут отец развернул газету и достал пачку новеньких тетрадей.
Надо сказать, что в те довоенные годы тетради было так же трудно достать, как мануфактуру и некоторые продукты. А это были лучшие глянцевые тетради с чёткими красными полями, с тяжёлыми прохладными листиками, голубоватыми, как молоко.
Их было всего девять штук, и отец раздал их нам поровну, каждому по три тетради. Я почувствовал, что настроение у меня начинает портиться. Такая уравниловка показалась мне величайшей несправедливостью.
Дело в том, что я хорошо учился, иногда бывал даже отличником. Среди родственников и знакомых меня выдавали даже за круглого отличника, может быть, для того, чтобы уравновесить впечатление от нездоровой славы брата. В школе он считался одним из самых буйных лоботрясов.[...] И вот меня, почти отличника, приравняли к брату [...].
Или к сестре, которая вчера уплетала сало, а сегодня получает ничем не заслуженный подарок. Я отодвинул от себя тетради и сидел насупившись, чувствуя, как тяжёлые, а главное - унизительные слёзы обиды перехватывают горло. Отец утешал, уговаривал, обещал повезти рыбачить на горную реку. Ничто не помогало. Чем сильнее меня утешали, тем сильнее я чувствовал, что несправедливо обойдён.
- А у меня две промокашки! - неожиданно закричала сестра, раскрывая одну из своих тетрадей.
Это было последней каплей. Может быть, не окажись у неё этой лишней промокашки, не случилось бы того, что случилось.
Я встал и дрожащим голосом сказал, обращаясь к отцу:
- Она вчера ела сало...
В комнате установилась неприличная тишина. Я со страхом ощутил, что сделал что-то не так. То ли неясно выразился, то ли слишком близко оказались великие предначертания Магомета и маленькое желание овладеть чужими тетрадями.
Отец глядел на меня тяжёлым взглядом из-под припухлых век. Глаза его медленно наливались яростью. Я понял, что взгляд этот ничего хорошего мне не обещает. Я ещё сделал последнюю жалкую попытку исправить положение и направить его ярость в нужную сторону.
- Она вчера ела сало у дяди Шуры, - пояснил я в отчаянии, чувствуя, что всё проваливается.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-11-14 04:52 pm (UTC)Человек не может его изменить, он может либо следовать ему, либо его нарушать (с такими же негативными последствиями для себя, как и при попытке нарушить закон гравитации).
no subject
Date: 2023-11-14 04:57 pm (UTC)Но законы физики (я четно говоря, не люблю это выражение) невозможно нарушить — как можно нарушить первый закон термодинамики, например? :))
no subject
Date: 2023-11-14 05:41 pm (UTC)Например, живые организмы нарушают второе начало термодинамики, постоянно изничтожая энтропию в своих организмах (а нередко и в окружающей их среде).
>>• Постулат Клаузиуса (1850 г.):
Теплота не может переходить самопроизвольно от более холодного тела к более тёплому. <<
Но нарушение законов физики и химии не всегда мгновенно-летально. Скажем, употребление яда в малых дозах неполезно, но умирать человек от них будет долго. То же и с вредной радиацией.
Аналогично и с нравственным законом: в иных случаях его нарушение мгновенно-летальное но в других растягивается на многие поколения.
no subject
Date: 2023-11-14 06:00 pm (UTC)На мой взгляд, мораль как-то связана с иерархией.
Восприятие своего поступка как правильного поднимает самооценку, а осуждение других, даже неявное, позволяет считать их ниже себя.
Причём моральное превосходство можно как демонстрировать публично, так и просто ощущать.
То есть не обязательно кому-то что-то доказывать.
И это удобно.:)
no subject
Date: 2023-11-14 06:00 pm (UTC)В следующее мгновение отец схватил меня за уши, тряхнул мою голову и, словно убедившись, что она не отваливается, приподнял меня и бросил на пол. Я успел ощутить просверкнувшую боль и услышал хруст вытягивающихся ушей.
- Сукин сын! - крикнул отец. - Ещё предателей мне в доме не хватало!
Схватив кожаную тужурку, он вышел из комнаты и так хлопнул дверью, что штукатурка посыпалась со стены. Помню, больше всего меня потрясли не боль и не слова, а то выражение брезгливой ненависти, с которой он схватил меня за уши. С таким выражением на лице обычно забивают змею.
Ошеломлённый случившимся, я долго лежал на полу. Мама пыталась меня поднять, а брат, придя в неистовое возбуждение, бегал вокруг меня и, показывая на мои уши, восторженно орал:
- Наш отличник!
Я очень любил отца, и он впервые меня наказал.
С тех пор прошло много лет. Я давно ем общедоступную свинину, хотя, кажется, не сделался от этого счастливей. Но урок не прошёл даром. Я на всю жизнь понял, что никакой высокий принцип не может оправдать подлости и предательства, да и всякое предательство - это волосатая гусеница маленькой зависти, какими бы принципами оно ни прикрывалось.
no subject
Date: 2023-11-14 06:12 pm (UTC)Ага, оно не влезло в пост — есть ограничение на длину поста :)
no subject
Date: 2023-11-14 06:14 pm (UTC)"живые организмы нарушают второе начало термодинамики, "
Нет, второе начало термодинамики касается только закрытых систем, а живые организмы или кушают или поглощают свет.
"Скажем, употребление яда в малых дозах неполезно, но умирать человек от них будет долго. То же и с вредной радиацией."
Но там и никакие законы не нарушаются.
no subject
Date: 2023-11-14 06:23 pm (UTC)это легитимность атаки на того, кто считается аморальным
Иные серийные убийцы именно такой логикой и руководствуются. Дескать, они очищают общество от аморальных элементов.
no subject
Date: 2023-11-14 06:24 pm (UTC)У детей где то в районе 6 лет появляется совесть и понимание что такое хорошо и что такое плохо. До шести лет все это полностью отсутствует. Об этом и детские психологи пишут и на своих мелких я это четко наблюдала. Поскольку онтогенез явно повторяет эволюцию, включая и историю человечества, разумно предположить что да - понятие морали возникло где-то в античности.
no subject
Date: 2023-11-14 06:25 pm (UTC)Вспомнил Кроликов и удавов Искандера же, где кролик в патриотическом гневе становился выше кролика на которого этот гнев был направлен, и единственное спасение для второго кролика было перегневить и перепатриатичеть патриота
no subject
Date: 2023-11-14 06:27 pm (UTC)Ну да. Мы социальные существа, для нас важно быть хотя бы не хуже других. Есть достаточно точно измеряемые возможности (кто сильнее, быстрее, богаче и т.д.). Есть менее точные. Нравственность — как раз такая. И вот тут можно слегка приподняться над окружающими.:)
no subject
Date: 2023-11-14 06:56 pm (UTC)no subject
Date: 2023-11-14 07:17 pm (UTC)Т.е. легитимность тут весьма опосредована.
no subject
Date: 2023-11-14 08:11 pm (UTC)Многочисленных теорий морали нет. Подхода только два,
— либо мораль от Бога и высших сил, и изложена в священных книгах. Это очень хорошая позиция, потому что проверена практикой, и хорошо определена.
— Либо сами люди придумывают мораль про принципу чтобы всем было выгодно. Это придумал Кант и развил Гегель и Ницше. Получилось творчески, но такая мораль меняется каждый день.
Я сам раньше придерживался второй позиции, как большинство в РФ, а несколько лет назад перешел на первую. Мораль по высшим силам гораздо удобнее и практичнее. Соблюдаешь 10 заповедей и нет у тебя моральных проблем вообще. Не надо морочить голову себе и другим со всякими выдуманными государством и разными умниками моралями в виде всяких "измов". Чего и всем желаю.
no subject
Date: 2023-11-14 09:17 pm (UTC)Да, очень распространенная идея....
no subject
Date: 2023-11-14 09:20 pm (UTC)"разумно предположить что да - понятие морали возникло где-то в античности."
Скорее всего даже раньше, как минимум в неолите, если не в палеолите.
no subject
Date: 2023-11-14 09:21 pm (UTC)Похоже не только вожак, но и многие другие соплеменники.
no subject
Date: 2023-11-14 09:43 pm (UTC)no subject
Date: 2023-11-14 09:50 pm (UTC)Но почему же? Они и сами его легитимизируют, и без начальника.
no subject
Date: 2023-11-14 09:54 pm (UTC)no subject
Date: 2023-11-15 04:25 am (UTC)Мораль дает легитимацию агрессии, например...
no subject
Date: 2023-11-15 04:26 am (UTC)Я имел ввиду именно секулярные оъяснения морали.
no subject
Date: 2023-11-15 04:28 am (UTC)Вполне может быть. Хотя и альтернативный вариант — зависть. Импотент будет продвигать сексуальную мораль и т.д.
no subject
Date: 2023-11-15 04:55 am (UTC)Всё гораздо проще, на мой взгляд. Пока люди жили малыми группами с линейной иерархией, моральность (т.е., коллективный социальный договор) была не нужна. Группа успешно управлялась вожаком. Если он выбирал неудачную стратегию руководства, группа просто погибала. Таким образом прошёл естественный отбор первичных стратегий, который мы видим у всех стайных и стадных животных. Где, не смотря на абсолютную власть вожака, есть определённые инстинктивные ограничения и паттерны, которые можно назвать первичной моралью. Усложнение схемы стало необходимо только при увеличении численности групп людей, когда иерархия перестала быть линейной. Чтобы снизить конкуренцию между параллельными ветвями появилась необходимость создания неких правил, идущих в разрез с инстинктивными реакциями, но позволяющих сосуществовать в большой группе. При этом, появился разрыв между вожаком и низшими слоями иерархии. То есть, часть членов разросшийся группы уже не видела постоянно своего лидера и оказались лишены прямого руководства с его стороны. Чтобы сдержать анархические и деструктивные процессы в этой части и появились паттерны самоорганизации, идеи всевидящего виртуального лидера и т.п., которые мы сейчас называем моралью и религией. Эти схемы прошли длительный отбор и давно уже стали инстинктивными. Именно поэтому, рядовые (т.е., низкие в иерархии) члены общества так легко объединяются и рьяно нападают на свих соплеменников, посмевших нарушить социальный договор. Это инстинкт, выработанный ещё тогда, когда подобное поведение могло привести к распаду группы или навлечь гнев вожака, который мочил смутьянов без разбора. Позитивным подкреплением, в таких случаях, служила возможность временно поднять собственный социальный статус, опустив проштрафившегося. Поэтому, остракизм более распространён и имеет намного более жёсткие формы у низших слоёв населения. А вот высшие, часто считают себя выше морали. И по логике, это действительно так. Ещё пару сотен лет назад никто в этом не сомневался. И только современное, непомерно разросшееся стадо, заставляет их демонстрировать хотя бы видимость моральности.
Какими бы великими и уникальными не казались социальные достижения человечества, а на поверку, всё это — лишь чуть усложнённая этология стадных животных. ;)
no subject
Date: 2023-11-15 06:40 am (UTC)Зависть тоже связана с иерархией. Завидуют тому, кто в чём-то лучше. Богатый не завидует доходу бедняка. Но может завидовать, допустим, его физической силе. То есть в иерархии силы богач ниже.